Header image
обзор статей и страниц краеведческого альбома

Харьков летом 1926 года

Впечатления эмигранта-нелегала

Долгоруков П.Д. Великая разруха. Воспоминания основателя партии кадетов. 1916–1926. М.: Центрполиграф, 2007

Князь Павел Дмитриевич Долгоруков в своей книге охватил десятилетний трагический период истории России. Он делится впечатлениями о первом своем путешествии по развороченной войнами и революциями, пропитанной кровью и страданиями земле и втором нелегальном проникновении в Советский Союз. Воспоминания Долгорукова носят не бытовой, а политический характер, они написаны человеком высочайшей нравственности, ясной и глубокой мысли. Основатель партии кадетов, единственной центристской фракции во 2-й Государственной думе, этот пожилой человек шел на верную гибель с поразительной твердостью и величием. Он осознавал свое возвращение в Советскую Россию как веление долга, продолжение служения Родине. Дополняет книгу биография Павла Дмитриевича, написанная его братом Петром Дмитриевичем, посвященная его памяти и содержащая воспоминания многих замечательных людей того времени.

http://statehistory.ru/books/Pavel-Dolgorukov_Velikaya-razrukha--Vospominaniya-osnovatelya-partii-kadetov--1916-1926/

Отрывок из книги с описанием пребывания Павла Дмитриевича в Харькове в июне-июле 1926 года.

«…Поезд ползет более суток. Скорые, говорят, плохо ходят (от Харькова в Москву и Севастополь 16 часов). Вечером, когда *** пошел на станцию, слышу, в соседнем купе спрашивают у двух евреек документы наши соседи. Нет. «Как же в дороге и нет документов?» Уверен, что и меня спросят. К счастью, не спросили. И еврейки как-то доехали до Харькова. В Кременчуге и в Полтаве ел на вокзале. Чай в купе. В Харькове 10-го вечером. Встретил вызванный по телеграфу офицер. Привез в гостиницу «Красная Москва». В тот же вечер раздобыли мне паспорт на 59-летнего Сидорова. Вздохнул свободнее. Комната хорошая, чистая, но без умывальника. *** поехал к жене и матери. 11-го июня. Едем с *** по Сумской. Меня узнает проф. ***, бывший у меня лектором в Севастополе в 20-м году. Поражен. Я недоволен, что сразу узнал. Пригласил обедать. Год был в командировке в Берлине.

Намеревался остаться за границей. Но эмиграция и особенно монархисты произвели на него такое удручающее впечатление своей оторванностью и неспособностью, нежеланием понять, что происходит в России, что предпочел вернуться, несмотря на гнет и придавленность интеллигенции (политическая информация особо). Переполнение и оживление в Харькове страшное. 380 тысяч жителей. Порядок. Хорошие быстрые автобусы ходят с парижской регулярностью. Движение огромное. Та же рабоче-демократическая толпа, портфели, ермолки. Столовые переполнены. Квартирный кризис. Трамваи переполнены. На каждом шагу полуправительственные магазины, кооперативы, «Ларек» и др. Всякого товару и снеди масса, но дороговизна страшная. Жизнь (не говоря про мануфактуру) раза в три дороже парижской. Милиция, внешний порядок. На галерке, стоя в театре. Гастроли Московс. Мал. театра, знакомые артисты. Пьеса Островского. Молодой человек уступил мне сидячее место. После случая с опознанием меня проф. *** ношу на улице очки и кое-что еще изменил в обличье. К хорошо знакомому доктору. Не узнал меня. Минут 10 выслушивал. Кроме эмфиземы, склероза и миокардита (ослабление сердечн. мышц), что было найдено у меня 2 года тому назад в Словуте, когда я был арестован ГПУ, нашел еще расширение аорты. Запретил курить (продолжаю) и предписал водовое лечение. Отложу до обоснования на месте. Потом я ему открылся. Поражен. Как проф. *** говорил, что после встречи со мной не мог сосредоточиться на экзамене, так и доктор сказал, что ему трудно было потом принимать больных. Через день имел с ним интересную беседу. Удивился, что при моем сердце, тучности и летах мог проделать такой трудный переход. Не рекомендует повторять. Из моих земско-кадетских знакомых – почти никого в Харькове не осталось. Придавленность и гнет страшный. Шпионаж вовсю. Прозябание. Несколько времени, как террор усилился, масса арестов и ссылок на Соловки. Доктор говорит, что если б я знал, какой теперь террор, то наверно не рискнул бы приехать (?). Пока лишь общее впечатление от виденного и слышанного и от 3—4 разговоров с лицами. С офицерами (нашими) почти еще не говорил. В деревне не был. Намереваюсь посетить украинскую деревню и великорусскую. Выписал одного человека из Москвы, чтобы подготовить пребывание там и квартиру, так как там мне гораздо опаснее. Как только будет подготовлено, выеду туда и в Петроград. Хотел посетить Волгу, Кубань и Дон, но из-за дороговизны вряд ли придется, если паче чаяния не получу подкрепления из-за границы. Дороговизна убивает меня, т. к. курс доллара искусственно поддерживается в 1 р. 94 к., а размен на черной бирже почти невозможен. Чувствую себя превосходно. Отдохнул от перехода еще в Одессе и на железной дороге. Тело более не болит, ссадины заживают. Желудок хорошо работает, так как двигаюсь, а в Кишиневе слишком много ел и совершенно не двигался из-за конспиративности и отсутствия цели хождения. Правильно сделал, что решился во что бы то ни стало побывать в России, даже после моей неудачи 2 года тому назад. Необходимо личное общение эмиграции с Россией. Как оживились те немногие, с которыми пришлось видеться. Один назвал меня первой ласточкой (это я-то ласточка!)… Войны и интервенции никто не хочет. Добрармия оставила здесь плохие воспоминания (командование Май-Маевского, ген. Шкуро). О Врангеле лучшего мнения, чем о Деникине, как более властном и упорядочившем, по слухам, фронт и тыл. Его в 20-м году ожидали с нетерпением. Теперь более верят в эволюцию, в финансово-экономический кризис, в падение червонца. Желают экономической блокады Европой. Боятся положительных результатов франко-советских переговоров. Надо все сделать, чтобы повлиять на французов, предостеречь общественное мнение. Все политические организации должны этим заняться. Недостаточно делается.

Задержался в Харькове, т. к. не удалось еще связаться с Москвой и кое-что еще здесь доделать (организовать). Уже более трех недель живу здесь все в гостинице (хорошей), что и дорого, и с конспиративной точки зрения плохо. Вообще пора переменить место. Кроме проф. ***, узнавшего меня на улице в первый день, по слухам, меня узнал еще один господин, знавший меня в Севастополе. Может быть, еще и другие узнали. Неприятно бывает, когда вглядываются, оглядываются на меня. Правда, вид у меня – обросший, необычный – среднее между К. Марксом и богом Саваофом. Днем на людных улицах и в трамваях стараюсь менять обличье (очки, прихрамываю и пр.). Был раз в театре, 2 раза в кино «Коллежский регистратор», Пушкинский «Станционный смотритель» с переделанным концом, очень хорошие русские, зимние пейзажи, тройки ямщицкие, деревни, лес и пр. Народа всюду масса, оживленная жизнь бьет ключом, несмотря на дороговизну (в 3 – 31/2 раза дороже Парижа). Хороши трамваи, автобусы, милиция, пригородные поезда в дачные местности. Плохи тротуары и поливка. Пыль. Жара и духота. Замечателен молодой (лет 25) загородный парк – подражание лесу с березовыми, хвойными и лиственными рощицами и лужайками. Запущен. Полная иллюзия натурального леса. Часто бываю в нем, лежу, читаю. В Троицын день за небольшую плату – гулянье. Десятки тысяч. Переполнен. На свидания для разговоров езжу туда же. Арест милиционером какого-то субъекта и отобрание у него револьвера. Другой раз арест на улице несколькими милиционерами сопротивлявшегося ломовика. У конных милиционеров – хорошие лошади жандармского типа. На базаре арест крестьянки, торговавшей без свидетельства. Она удачно упиралась и сопротивлялась двум милиционерам, которым, кажется, так и не удалось ее арестовать. Рынок старый, крытый, благоустроенный, чистый. Вокруг лавки ларьки, латки и телеги крестьян. Продуктов масса, как и в магазинах, но все на валюту страшно дорого. Обед в маленькой столовой из двух блюд (хороший) 65—80 коп. Милиционеры подают знак свистком, и извозчики и ломовики беспрекословно сворачивают. В столовых, на улицах почти все одеты бедно, демократично: рубахи белые или темные, толстовки, косоворотки, молодежь – много рабочих и под рабочих в кепках или татарских ермолках (на это теперь идет парча), с засученными рукавами, с открытым воротом, с решительным видом. У очень многих – портфели, т. к. все служат. Очень распространено радио. На массе домов – радиоприемники. На некоторых площадях вечером – громкоговорители. Часто слушаю таким образом популярные лекции, музыку. На бульварчике вечером на «горке». Изредка видаю *** в больничном саду и *** у него (с женой). Раз к вечеру поехал на дачу к ***. Дожидался на скамье часа полтора. Узнал. Обрадовался. В дачных поселках – водопровод и электричество. Немного поговорили. Условились видеться в Харькове (в противоположность *** сменовеховцу ***, говорит: «Власть стоит вверх ногами, все на обмане»). В Полтаве рабочие беспорядки недавно были, пришлось им прибавить, милиция не могла ничего сделать и т. п. Но гнет и запуганность страшные. Дачные поезда (канун Троицы) отходили из Харькова переполненными. Поезда – аккуратно. Порядки. Чистота в вагонах. Троица по ст. ст. 22.VI. В приходской церкви – мало народу. В трех соборах (Благовещенский на базаре, кафедральный и украинский) народу много. Величествен, своды. Во всех трех пение превосходное, в одном лучше другого. Не уступают лучшим московским хорам. Потом часто ходил в эти соборы на всенощную и к обедне в воскресенье. Сидел на скамейке и наслаждался чудным пением (склонность к концертам) и наблюдал молящихся. Есть молодежь, но немного. Как будто свобода религии. Церкви открыты, колокола гудят на главных улицах. А служащие в некоторых учреждениях и, например, студентки боятся ходить, чтобы не потерпеть. В церкви видел вновь старую Россию, степенный староста с тарелкой, седой сторож-мужичок в кафтане с седой бородкой, истово крестившийся, на вид старый чиновник, ставящий свечи, прикладывающийся ко всем иконам, молодой рабочий или приказчик в серой блузе с симпатичной женой в платочке и 3 сыновьями 4—6 лет в таких же блузках, которых они заставляют хорошо стоять, наклонять головы и т. п., более пожилых женщин. Усердно молятся. В соборе служит митрополит, в хоре поют солисты из оперы. На Украине автокефальная церковь. Среди духовенства полный раскол, много живоцерковников. Духовенство оказалось не на высоте: плохой отпор большевикам. В украинском соборе – службы по-украински («нехай будэ благословение Божие на Bcix вас», «нехай прiидэ царствiе Твое» и т. п.). В конце всенощной поется молитва – гимн украинский за спасение Украины. Большинство становится на колени. До чего разлад и падение духовенства: утверждают, что один архиерей – чекист. Т. к. в Троицу столовые и булочные открыты, то в понедельник – Духов день по ст. ст. попался: все было закрыто. Провизией не запасся. Даже кипятку нельзя достать. Наконец надоумили пообедать на вокзале, где купил и хлеб. Оказывается, в Духов день теперь празднуется День отдыха. По вечерам хорошие концерты на площадях, громкоговорители. 22.VI в 5 час. на главной площади демонстрация против английского меморандума. Хорошо организовано. Принуждены все служащие в учреждениях идти, как и от сбора в пользу английских забастовщиков нельзя отказаться, так что то и другое – принудительный характер. Часа полтора стоял в толпе. Масса красных знамен с золотыми надписями. Картонные плакаты (5 – 7 тысяч). С балкона Дворца труда главари украинской республики и профессиональных союзов – речи. Аплодисменты, ежеминутно – Интернационал (проф. союзн. оркестры). Резолюция принимается поднятием руки. Я руки не поднимал и фуражки не снимал во время Интернационала. В Полтаве были на днях рабочие беспорядки. Милиция и войска не могли или не хотели с ними справиться, и рабочим прибавили плату. Слухи, что в Москве крупные рабочие беспорядки (проверить). В газетах, разумеется, ничего. Евреев очень много в Харькове (80 000?). Во всех учреждениях доминируют. Антисемитизм очень силен среди интеллигенции и, говорят, среди крестьян. В воскресенье на ту же дачу по ж. д. Народу масса. Все время страшная жара (36°). Перепадают небольшие дожди, грозы. И ночи душные. Пообедав у ***, пошел с ним к ***. Интересный разговор о местных настроениях. Все (и жены и дочери) служат в различных учреждениях. Жена *** из Чернигова, знала Николу (нашего старшего брата. – П. Д.). Пьем чай, кофе, вино в саду. Потом с *** и ребятишками идем по хорошей лощинке с хатами к пруду, где купаемся. Огромное наслаждение. Живописное место. Покос в разгаре. Чисто малороссийский пейзаж. Затем присутствовал на домашнем концерте, *** отличный пианист. Со скрипкой и виолончелью – трио Аренского и Чайковского. Потом ходил с *** по рельсам и разговаривал. Говорят, что крестьяне ругают большевиков, но пассивны. Мои прогнозы как будто верны. Поезд и трамваи переполнены. Философское восприятие. Разговор с проф. *** в парке. Выясняется его окончательное сменовеховское пасование пред большевиками, как пред стихией, отсутствие национального чувства, трусость (сваливает на жену). Просил больше у него не бывать. Дороговизна устрашает меня. За доллар, который в Париже представлял большую величину, здесь дают всего 2 р. 20 коп., т. е. в день минимально надо истратить 6 – 8 руб… Вероятно, весь план поездки поэтому не придется выполнить; Волгу, Кубань отставить, а жаль, раз что я уже здесь. Телеграфировал в Париж… Семенову, еще переслать 150 дол. Скоро мой фонд истощится. На улицах полное отсутствие войск и военной музыки. Может быть, в лагерях? Томлюсь в гостинице. Ремонт. Грязь и вонь. Прислуга отвратительная: 5 раз горничная совсем не убирала. Надеюсь завтра съехать на квартиру.

Целыми днями иногда нечего делать. Информационная и организационная работа идет своим чередом, но туго. Масса препятствий. Конспиративность и запуганность. Меня, как нового человека, боятся. Связался с офицерским кружком и с некоторыми другими лицами. Много разговору, результаты малые. Необходимо более частое и живое единение с эмиграцией. Много потерял времени на связь с Москвой (для организации приезда туда), но пока безуспешно. Еще 14-го написал *** с просьбой, чтобы он приехал сюда, или ***, или ***. До сих пор нет ответа. Поручил 20-го офицеру побывать от моего имени у *** и спросить ответ. Он пишет, что адресат испугался при его приходе и захлопнул дверь. Поручил другому (вчера) разыскать *** или ***. Досадно. Придется завоевывать Москву. Очевидно, запуганы и лучшие друзья, которые в 18-м году самоотверженно мне помогали спастись из Петропавловской крепости и бежать из Москвы, а теперь трусят и смотрят на меня как на пришельца с того света. При таком отношении и запуганности лучших и надежнейших друзей трудна будет организационная деятельность. Если числа до 7-VII не удастся связаться и подготовить приезд (квартиру, ночлег, документ я имею), то придется ехать уже так и самому там устраиваться, хотя в Москве это мне не легко и днем на улице там мне вряд ли много можно показываться, раз что в Харькове меня узнавали. Плохой симптом гнета и пришибленности, если с 18-го года с людьми произошла такая метаморфоза. Очень это меня огорчает. Писал я со всеми предосторожностями и вполне конспиративно. И не только не приехали в Харьков, чтобы повидаться, но даже ни строчки. Осторожность необходима, но трусость, особенно у мужчин, противна. Мало гражданской доблести, оттого и проигрываем. Разочарован в этом отношении в интеллигенции и больше вижу мужества у военных, у военной молодежи. Они полны жертвенности идти по первому призыву. Но инициативы в революционной работе и у нее мало. Рад видеть Россию, русскую природу, русских людей, но подобное возвращение и пребывание на родине, очевидно, будет не радостное. Морально не весело постоянно быть начеку, видеть в каждом «товарище» возможного врага, а приятели… в кусты. Посмотрим.

Извозчиков много на дутых шинах. Характер толпы (опрощенной, часто нарочито демократической) совсем иной. Вывески совершенно непонятны, кроме сокращений – украинизация. Рад, когда прочитаешь – парикмахер, папиросы… Говорят все по-русски, всюду, хотя для службы требуется для всех, даже профессоров, сдача экзамена украинского языка. Через два года собираются в университете преподавать по-украински. Профессора в отчаянии. Прочел в газетах, что в Ровно (в Городке) убит сподручный Петлюры атаман Оскилко. Я его хорошо знал и видел чуть не каждый день у Штейнгеля в Городке, где его жена была в школе учительницей. Он был щирым самостийником и придерживался из тактических соображений польской ориентации, издавая в Ровно газету «Дзвин» с польской субсидией».

Комментарий Петра Дмитриевича:

Какова же была цель этого второго путешествия брата в Россию, предпринятого с таким трудом и с таким риском? После первой неудавшейся попытки проникнуть в Россию он сам старался выдвинуть чуть ли не главной побудительной причиной ностальгию, желание на старости лет еще раз взглянуть на родину. После его ареста в Харькове его заграничные друзья также выдвигали этот мотив на первый план, желая смягчить его участь или, по крайней мере, не ухудшить ее. Теперь, по прошествии пятнадцати лет после его смерти и по ознакомлении с некоторыми материалами, нельзя не признать, что главною и почти единственною целью его стремления в Россию была цель политическая. Но, зная и его политическую зрелость, и его темперамент, нельзя предполагать, чтобы он пошел на какую-нибудь легкомысленную авантюру. Он не имел намерения приступать к немедленной организации какого-нибудь переворота и еще менее террористического акта. Чувствуя оторванность русской политической эмиграции от России, он хотел освежить у русской эмиграции чувство Родины. Сознавая отсутствие организованной связи между нами и антибольшевистски настроенной частью русского народа, он считал необходимым завязать и укрепить эту связь. Он понимал, что и эта задача трудная и длительная. Окончательные выводы из своих впечатлений и из его рекогносцировочно-информационного путешествия он сделал бы позже. И лишь потом он, на основании этих выводов, приступил бы сам к выработке тактического плана или предоставил бы это другим. Затем он считал необходимым кому-нибудь из старшего поколения показать другим пример труда, подвига и жертвенности, нужных для активной работы по спасению России. Может быть, наконец, он своим появлением из заграницы в СССР и отчасти предполагавшимися и ведшимися беседами хотел побудить находившихся «там» к большей активности; хотел расширить политические перспективы у дезориентированных и запуганных многолетним террором людей, напомнив им о гражданском долге и призвав их к работе по спасению родины.

И даже большевистскому следствию, продолжавшемуся в течение его одиннадцатимесячного сидения в тюрьме и готовившему материал для громкого политического процесса, не удавалось в его действиях найти состава преступления. Только уже после расстрела Павла Дмитриевича в большевистской прессе наряду с другими ложными сведениями о нем, как, например, о том, будто он был руководителем русских эмигрантских монархических организаций, появилось сообщение, что он намеревался устроить какую-то организацию пятерок. О том, что состава преступления в действиях Павла Дмитриевича не найдено, свидетельствует и тот факт, что арестованные в Харькове в связи с его делом четыре его знакомых земца и члены кадетской партии, с которыми он в Харькове общался, вскоре были выпущены на свободу без всяких для них последствий. И наконец, о том же говорят и полученные через одно лицо, ныне уже умершее, заверения назначенного Павлу Дмитриевичу правозаступника, а именно, что его жизни опасность не угрожает и что самое большее, что его ожидает, – это ссылка куда-нибудь на север за незаконный переход границы.

Арестован был Павел Дмитриевич 13 июля 1926 года, когда он пробирался в Москву после почти двухмесячного пребывания в Харькове. Когда, собственно, он был опознан большевиками и когда началась слежка за ним, установить невозможно. Существовало у некоторых, правда немногочисленных, лиц предположение, что ГПУ было в курсе его планов еще до перехода им советской границы и что оно все время за ним следило. Но эта версия никакого подтверждения в дальнейших фактах не получила. Брат принимал всевозможные меры для законспирирования своего предприятия. Например, он изменил свою внешность, имел фальшивый паспорт и пользовался условными словами и несколькими фамилиями. Но надо признать, что трудно найти человека, менее его подходящего для конспирации, как по своей наружности, так и по своей смелости, доверчивости и неосторожности. Вот два бывших с ним в Харькове случая, рассказы о которых дошли до меня. Один человек, который хорошо знал меня в России, но брата никогда раньше не видал, встретив его, принял его, несмотря на измененный вид, за меня, вследствие сохранившегося у нас до последнего времени сходства, и воскликнул: «Петр Дмитриевич, вы ли это? И в таком виде и здесь!» На это брат, застигнутый врасплох, ответил незнакомому ему человеку на людной улице среди белого дня: «Нет, я Павел Дмитриевич». А вот другой случай. Он был однажды на каком-то представлении в театре и сидел на галерке. Когда после представления во время игры или пения Интернационала все встали, он не встал и не снял шапки. Сидевший с ним рядом пожилой человек, думая, что это деревенский простолюдин, стал его подталкивать, но он спокойно отвел его руку и продолжал сидеть как ни в чем не бывало. Тогда тот прошептал: «Что ты, дедушка, Толстой, что ли, с того света пришел?»

Его пребывание в Харькове затянулось на много дольше, чем он хотел, и он сам считал это опасным с конспиративной точки зрения. Он считал также нежелательным трехнедельное проживание его в гостинице. Причин этой задержки было две. Первая – это запуганность тех лиц в СССР, на помощь которых он рассчитывал и которая его не менее огорчала, чем равнодушие эмиграции в Париже. Вторая причина – недостаток денег, главным образом из-за принудительного низкого курса привезенных им с собой долларов, а также из-за страшной дороговизны. Это заставило его прибегнуть к такому неосторожному шагу, как посылка в Париж телеграммы, хотя и под вымышленным именем, с просьбой о переводе ему полутораста долларов. Недостаток денег тоже заставил его, как он писал, действовать более кустарно, чем он раньше намеревался, а кроме того, сократить свой маршрут, не побывав, например, как он предполагал, в Волжском районе. В начале июля брат решился наконец ехать в Москву, хотя принять все необходимые меры предосторожности не оказалось возможным. Как видно из одного его письма в Париж еще из Кишинева, он просил содействия в устройстве ему одной конспиративной явки недалеко от Серпухова. Эта комбинация не удалась, и он, по-видимому, решился идти в находящийся верстах в десяти от станции Лопасня женский монастырь, игуменьей и основательницей которого была наша родная тетушка престарелая мать Магдалина, в миру графиня Орлова-Давыдова, ныне уже покойная. Шаг опять-таки рискованный, так как, если бы даже тетушке удалось при неожиданной встрече с ним и, может быть, в присутствии других не выразить удивления, он все же мог быть узнан другими. Из монастыря он, неизвестно каким способом, хотел пробраться до Москвы. На станции Лопасня он был арестован и отвезен обратно в Харьков, где и был заключен в тюрьму ГПУУ (Украины) на Чернышевской улице.


Free counters!
Яндекс.Метрика
 
 Харьков 



Харьков: новое о знакомых местах © 2011 -