Header image
обзор статей и страниц краеведческого альбома

Профессор Владимир Иванович Кадеев

Детские годы. Харьков 30-х годов.

Родился я 8 июня 1927 года в городе Харькове. Отец мой, Кадеев Иван Васильевич, после окончания реального училища, был вагоновожатым в Харьковском трамвайном тресте, а в 1937 году, после окончания курсов водителей троллейбусов, стал одним из первых водителей троллейбусов в городе Харькове. Помню номер его машины 761. Маршрут был по Сумской от городского парка им. Горького до Южного вокзала.

Моя мама, Шаповалова Воя Самойловна, имела четыре класса образования церковно-приходской школы, росла без отца, происходила из города Старобельска Луганской области. Потом переехала в Харьков к своему дяде Самуилу Андреевичу Шаповалову, у которого было три дочери, и она стала четвертой. Очень рано вышла замуж и в двадцать лет меня родила. В 30-х годах работала на разных работах в Харькове, но первоначально регистратором в студенческой поликлинике в отделе регистрации.

Самуила Андреевича, который был часовым мастером, знали все на Москалевке. Он был очень добросовестным, порядочным человеком. Сколько я его видел, он всегда был с моноклем в правом глазу. Он сидел и чинил очередную партию часов, которую ему приносили жители Москалевки.

Жили мы на ул. Садово-Куликовская, позднее переименованную в ул. Дарвина. В доме N 41, в самом конце этой улицы.

Жили в общей квартире, где вместе с нами жили еще три семьи. В общей сложности тринадцать человек. В квартире была ванная, туалет, но ванной практически не пользовались, поскольку с таким количеством жильцов следить за этой ванной было очень трудно. Обычно пользовались душем, а детей купали в корыте. Нашими соседями были Шуляковы: муж, жена и три сына; Кривченко: мать и дочь. А также Коротковы: мать и две дочки. Таким образом, состав жильцов в этой квартире был достаточно плотным. Возле дверей каждой комнаты стоял столик, на нем керосиновый примус, на котором готовили пищу.

У нас была большая комната в 30 кв. метров с наружными стенами, выходившими на север и запад. Зимой было прохладно, поскольку паровое отопление не обогревало эту комнату, и поэтому дополнительным источником тепла был чугунок с трубой, которая выходила на крышу дома. А жили мы, если считать первый полуподвальный этаж, на третьем этаже. Окна комнаты выходили на север, где находился Технологический институт, нынешний Политехнический.

Жили очень скромно, поскольку заработки у родителей были небольшие и поэтому в 30-х годах держали квартиранта. Этим квартирантом был реэмигрант из Соединенных Штатов Америки Павел Федорович, который работал на швейной фабрике им. Тенякова. Он, в свое время, принимал живейшее участие в моем воспитании. Когда я ребенком начинал капризничать или плакать, он становился передо мной на колени и изображал меня. И мигом я прекращал плач и начинал смеяться.

В детстве я только один раз за много лет несколько месяцев ходил в детский садик, но отравился винегретом и после этого на всю жизнь возненавидел винегрет и все блюда, в которых был бурак. Остальное время я проводил во дворе или на улице в компании своих сверстников, или более старших детей. Двор был небольшой, но там был турник, брусья и это позволяло заниматься физическими упражнениями. Мы подолгу играли в футбол, учились езде на велосипеде. Велосипед был только один, у Люси Шифа, который жил в 37 доме, доме, который построил архитектор А.Н. Бекетов для себя. Получить возможность прокатиться на велосипеде можно было, только оказав какую-нибудь услугу Люсе. Таким образом, он был у нас главной фигурой среди детей.

В пять лет я научился читать и очень много читал, но любимой книгой была «Сказки» братьев Гримм. Я эти сказки знал наизусть, и, когда появлялась возможность, пересказывал их содержание сверстникам. Особенно помню, время после 1934 года, когда открылись хлебные магазины без карточек, но в них были огромные очереди. Дети занимали очередь с вечера, а потом полночи напролет не спали, а разговаривали или меня просили, чтобы я пересказал какую-нибудь сказку братьев Гримм.

Таким образом, мы проводили время, а потом к утру появлялись взрослые и устраивали «живую» очередь за хлебом. Хлебный магазин был под горкой, поскольку ул. Дарвина заканчивалась горкой с выходом на Журавлевскую, теперь ул. Шевченко.

Еще до школы я записался в библиотеку им. Чехова по ул. Мельникова, и, когда я пришел за первой книгой, мне дали книгу с картинками и очень небольшими текстами на каждой странице под общим названием «Братишки». Там были рассказики о русских, китайцах и других народах. Когда я открыл в библиотеке эту книжку, то был возмущен, ведь я до этого читал очень много, а мне дали такую книгу… Это для меня было очень обидным.

В то время педагогическая наука считала, что в школу можно принимать детей только с восьми лет и поэтому получилось, что до школы я очень много читал, умел считать, и в школу, таким образом, пришел достаточно подготовленным.

Приняли меня в школу № 1 г. Харькова, которая находилась на ул. Дарвина, одна часть, а другая часть выходила на ул. Красина. Со стороны ул. Красина был большой двор. В школу мы приходили очень рано и резвились в этом большом дворе, а потом по звонку шли по классам на уроки. Первой моей учительницей была Антонина Спиридоновна Воскобойникова. Очень приятная женщина. Она не была замужем и все свое время, душу отдавала ученикам этого первого класса. Директором школы был Порфирий Иванович Котенко. В дальнейшем я продолжал учиться в школе № 1, хотя несколько раз некоторых учеников переводили в школу № 49, в школу № 131, но я так и продолжал учиться в школе № 1. Где окончил шесть классов.

В 1940 году, во время войны с Финляндией, в связи с тем, что в здании нашей школы № 1, разместили военный госпиталь, всех учеников и учителей перевели в помещение школы на улице Артема (теперь это корпус Педагогического университета). Дорога в школу и обратно занимала довольно много времени. Внеклассные забавы в школьном дворе пришлось прекратить.

В пятом классе у нас появилась новая учительница по истории, тогда мы изучали историю древнего мира. Звали ее Бронислава Яковлевна Литвин, выпускница исторического факультета Харьковского университета. Она очень хорошо проводила уроки и мне этот предмет в то время очень нравился. Я с удовольствием не только читал учебник, но и дополнительную литературу, в виде исторических романов. Это были: «Борьба за огонь» Ж. Рони-Старшего, «Спартак» Р. Джованьоли, «Иудейская война» Л. Фейхтвангера и другие. Таким образом, к этому предмету у меня было особое отношение. Мне он очень нравился. Хотя учился я по всем предметам неплохо. И в третьем классе, и в пятом классе меня отмечали или книгами, или грамотами. До сего времени у меня сохранилась книга, которая мне была подарена после третьего класса. С удовольствием я занимался географией, физикой, химией, но особенно мне понравились занятия физкультурой, с приходом в школу № 1 первых выпускников или практикантов харьковского института физкультуры. Они проводили их в спортивном зале, в школе был неплохой спортивный зал, очень многому научили. И, в связи с этим, среди школьников того времени появилось стремление «качаться». И мы «качали» и брюшной пресс, и бицепсы, и, кроме того, выполняли все упражнения, которые были на уроках физкультуры: и на шведской стенке, и подъем по канату, и многие другие, чему нас учили эти молодые преподаватели.

За все время до 1941 года я во время каникул только дважды выезжал за пределы города Харькова. Один раз в село Кочубеевка, Полтавской области, где мои родители и родители моей двоюродной сестры Вали снимали хату. Кочубеевка запомнилась мне на всю жизнь огромным количеством змей, которыми там просто кишела земля. И идя по тропинке, нужно было смотреть под ноги, поскольку можно было наступить на змею.

Второй раз я выезжал на родину родителей моего отца в Курскую область в село в Фатежском районе — западном районе Курской области. После Кочубеевки с ее выбеленными хатками, аккуратностью, в Курской области я столкнулся с тем, что у дальнего родственника, который был учителем в местной школе, в доме было невероятное количество мух. Когда садились за стол, рот нельзя было широко открывать, поскольку могла влететь муха. И эта разница между чистотой, опрятностью в украинском селе и селом в Курской области бросалась в глаза и запомнилась мне именно этим обстоятельством, наличием огромного количества мух.

Остальные годы я проводил летом в школе на Основе, где был оздоровительный лагерь и спортивный зал. Там мы питались, занимались физическими упражнениями, оттуда выходили на прогулки. Таким образом, мой летний оздоровительный сезон этим и исчерпывался.

Еще несколько раз летом мы всей семьей выезжали в Васищево, где жили родители подруги моей мамы — Лели Жуковой. Там был лес и река Уды, где можно было купаться и ловить рыбу. Местные жители села традиционно высаживали клубнику.

Хочу сказать, что мой отец был заядлым рыбаком и охотником, поэтому все свое свободное время он проводил где-нибудь на реке или на пруду. Пока река Харьков была более-менее чистая и там водилась рыба, он рыбачил на р. Харьков напротив нашего дома. Там были деревянные кладки, которые вели на Примеровскую улицу, выходившую на Московский проспект. Отец был членом союзов рыболовов и охотников. Позднее, начал рыбачить в Лозовеньках на пруду, а потом в Райеленовке, а еще позднее и на реку Северский Донец перешел. В связи с тем, что он был охотником, у нас некоторое время была охотничья собака — шотландский сеттер рыжей масти. Было у него и двуствольное ружье.

Увлечение отца рыбалкой и охотой вызывало недовольство мамы. Поскольку, когда он привозил улов, он часто демонстрировал его. А я, будучи совсем малышом, стоя в кроватке, смотрел на огромную щуку и однажды вывалился из кроватки. После этого щука была выброшена в окно мамой, что вызвало удивление соседей этажом ниже, где жило семейство Жук. Они говорили: «Зоя, Зоя! Что ты делаешь? Как можно такой великолепный фиш выбрасывать?» Этот ее поступок был вызван тем, что отец двое суток работал, на третьи — выходной, опять двое суток работал — на третьи был выходной и, таким образом, в свободное время она практически его не видела.

Иногда он брал меня с собой на рыбалку. Последний раз это было 16 июня 1941 года, когда мы с ним поехали в Райеленовку. Я помню, были очень высокие хлеба, еще недозревшие, но с видом на очень хороший урожай. На этом пруду отец имел массу знакомых. У них была своеобразная перекличка, о которой я умолчу. Таким образом, мне этот день 16 июня запомнился на всю жизнь.

Обычно летом во дворе и саду мы играли, бегали, стреляли по воробьям из рогаток кусочками чугуна. Это было очень интересно. Нельзя было оторваться от этих занятий и своих сверстников по двору. Поэтому меня звали домой по нескольку раз, прежде чем я, с очень большой неохотой, возвращался домой.

Моими ближайшими друзьями были Володя и Федя Моргуны, которые жили в цокольном этаже, отец которых, бывший политкаторжанин, получил право на квартиру в нашем доме. Жили они с мачехой и отцом, и тоже целыми днями были во дворе или на улице.

Еще одним моим товарищем был Женя Воронов, который жил с матерью, отцом и бабушкой. Бабушка, которая постоянно его опекала и тоже пыталась звать его домой. Но, даже когда она выходила, ей с трудом удавалось зазвать его домой. Главным образом, эта кампания играла в мяч, который на один из дней рождения мне подарил отец. Этот футбольный мяч был у нас в полном распоряжении, игра в футбол стала любимым занятием. Иногда мы подтягивались на турнике, иногда на брусьях. Частенько заглядывали в сад, где летом созревали фрукты: вишни, сливы, яблоки, груши. Сад был небольшим, но хорошо плодоносил. Мы очень часто срывали незрелые фрукты и тут же их поедали. Кончилось это тем, что я оказался в больнице с брюшным тифом. Это была первая серьезная болезнь, которую я перенес в детстве. Кроме того, у меня частенько бывала беспричинная рвота, когда вечером отец обещал меня взять на рыбалку. Ночью у меня начиналась рвота и в конечном итоге поездка откладывалась. Отец уезжал сам.

Частенько мы ходили к сараям, где некоторые наши соседи, в частности, Шуляковы, держали кролей. Там мы играли с этими зверьками и получали истинное наслаждение.

Кроме того, в первых классах моих занятий в школе, я начал покуривать. Курили мы обычно дешевые папиросы, которые в народе называли «Третьяк». Они стоили 35 копеек пачка. Мы имели возможность приобрести эти папиросы. Курили обычно не во дворе, а за сараями, украдкой, где нас не могли видеть ни наши родители, ни наши соседи.

В 30-х годах, когда открылись «торгсины» (магазины, где торговали иностранными товарами, которые можно было приобрести в обмен на золото и драгоценности), там стали продавать иностранные сигареты. Сейчас я уже не помню, кто из наших товарищей принес эти сигареты, но мы все тянулись, чтобы их покурить. Естественно, что табачный запах вызывал подозрение у мамы. Однако дальше дело не шло, я продолжал покуривать. Пока один раз зимой, когда время мы проводили не во дворе, а в подъездах ближайших домов, особенно часто в доме Бекетова № 37, где был достаточно большой вестибюль, куда мы приходили греться, просто проводить время и при этом покуривать. В один из таких моментов, когда я курил, в вестибюль зашел кто-то из взрослых, и я спрятал руку с папиросой в карман. Затем вытащил, ничего не заметив. А потом мне припекло ногу повыше колена. Я снял пальто, которое было на вате, а карман, в который я сунул руку с папиросой, оказался дырявым, и в пальто выгорело много ваты, образовав большую дыру. Когда я пришел домой, мама сразу это обнаружила. Я получил сильнейший нагоняй.

Временами за серьезные проделки меня наказывал отец. Он зажимал мне голову между коленями, обнажал ту часть, которая ниже пояса, и наказывал ремнем. Такие случаи были редки, но запомнились мне на всю жизнь.

Что касается мамы, то она пыталась иногда меня наказать, но я убегал. Бегал по комнате вокруг стола. Она безуспешно пыталась меня поймать, а потом и гнев проходил. В итоге, я оставался не наказанным.

Обычным подарком в дни моего рождения, 8 июня, были фрукты. Ежегодно отец приносил кулёк клубники и черешни. Это был постоянный подарок ко Дню рождения.

Часто вечерами у нас в комнате собиралась кампания. Это были соседи — Кузьма Антонович и Мария Степановна Шуляковы и приятели отца по работе. В это время играли в лото, в домино или в подкидного дурака. Эти забавы взрослых нередко затягивались до довольно позднего времени. И я вначале все видел, слышал, а потом засыпал.

По выходным дням мы иногда посещали дедушку и бабушку, родителей отца. Пока я был мал, я приходил с родителями, а позднее, когда подрос, я ездил к бабушке и дедушке самостоятельно, пользуясь трамваем № 20. Жили они на Богдановском переулке, который шел параллельно ул. Плехановской и выходил на улицу Кирова. В переулке был длинный одноэтажный дом, в котором дед получил квартиру от трамвайного треста. Мой дед, Василий Константинович Кадеев, родился в селе возле г. Фатеж Курской области. В конце XIX в. он пришел в Харьков и устроился работать на конке.

Трамваев в городе тогда еще не было, а была конка, т. е. экипажи на конной тяге. В связи с тем, что лошади оставляли по пути следования следы в виде конских «яблок», существовала должность метельщика, который сметал конские яблоки. Дед был одним из представителей этой профессии. В дальнейшем он работал в трамвайном тресте. Последней его должностью была должность диспетчера трамвайного движения. Диспетчерский пункт находился на пл. Розы Люксембург, напротив центрального универмага. Какими были предыдущие ступени его карьеры, я не знаю, но в диспетчерскую на пл. Розы Люксембург, я, будучи школьником, несколько раз заглядывал.

Жили дед Василий Константинович и бабушка Анастасия Ивановна в квартире, состоявшей из комнаты, кухни, сеней. Таких квартир в доме было больше десятка. В свое время, этот дом построили трамвайщики для своих служащих и работников.

Здесь, в Богдановском переулке, когда я стал приходить самостоятельно, меня ждало угощение в виде вишневой наливки с последующей едой. Кроме того, дед иногда делал мне мелкие подарки. Обычным подарком такого рода был хорошо заточенный карандаш. Несколько карандашей у него всегда стояли в вазочке. Я с удовольствием принимал карандаши в качестве подарка.

Бабушка нигде не работала, была домашней хозяйкой. В 30-х годах они жили вдвоем, а в начале XX века у них родился сын, Иван, мой отец, затем дочь Нина и, наконец, третьим ребенком был Петр Васильевич. Таким образом, семья состояла из пяти человек. Все они жили в этой однокомнатной квартире с кухней и сенями.

К сожалению, Петр трагически погиб в 1930 году по собственной глупости. В нетрезвом виде в доме по улице Артема он, желая попугать свою девушку, имитируя повешенье, соскользнул с перил лестницы перед дверью ее квартиры, и повесился. Попытки спасти его от удушения оказались тщетными.

Я был на его похоронах, но запомнил только фиолетовые тапочки покойника. Ведь мне было только 3 года.

Что касается происхождения моего деда, его предков, на это мне указал академик Борис Александрович Рыбаков, во время одной из наших встреч в Москве, в то время, когда я там был в докторантуре Института археологии АН СССР. Он сказал, что, судя по фамилии и местожительству, мои предки по отцу были так называемые «однодворцы». Однодворцы — это служивые люди на границах Российской империи, которые за свою службу получали участок земли, строили двор, но он должен был быть один. Отсюда и название «однодворцы». Таким образом, в Курской области они защищали южную границу Российского государства. Некоторые из однодворцев становились помещиками, но двор все равно должен был оставаться одним. Те же, которые имели многочисленное потомство, очень быстро разорялись и оставались сельскими жителями, обычными крестьянами. Таким образом, вполне вероятно, что моими предками по отцовской линии были однодворцы.

Дома у нас был аквариум с рыбками и клетки с чижом и щеглом. Кормить и рыбок, и птиц входило в мои обязанности. В конце 30-х годов у нас появилась кошка, которую звали Аза. Это была черная кошка с длинной шерстью и зелеными глазами.

Между соседними домами 41, 39 и 37 не было заборов, и поэтому ареал наших забав и прогулок включал все три двора этих домов. Выйдя из дома, я мог перейти в соседний двор дома № 39. Мог подняться на небольшое возвышение и оказаться во дворе дома № 37. Одним из любимых занятий наших, местных мальчишек, было посещение этюдов художника Самокиша, жившего в доме № 37 в квартире художника Пестрикова, которому архитектор Бекетов выделил квартиру в своем доме. После смерти Пестрикова, Самокиша, который был глубоким стариком, опекала вдова Пестрикова — Наталья Георгиевна.

В летние дни, когда во дворе было солнце, художник Самокиш, великий баталист, выходил с мольбертом во двор дома № 39. Мы, дети, увидев, что он поставил мольберт и начинает работать кистью, окружали Самокиша и с большим интересом рассматривали его великолепные рисунки батальных сцен или изображения лошадей, которые он рисовал по памяти. Мы с восторгом наблюдали, как на холсте появлялись изображения лошадей и батальных сцен. Обращал на себя внимание и весьма своеобразный костюм Самокиша, в составе которого неизменно были светло-коричневые краги. Это были незабываемые часы, которые по прошествии более 75 лет я с удовольствием вспоминаю.

С любопытством мы, ребятишки, наблюдали, как зять архитектора Бекетова Рофе выводил своих мальчиков Федю и Вову и руководил их физической подготовкой. Учил их делать приседания, отжимания, прыгать и, тем самым, пытался сделать их физически здоровыми ребятишками. Родители других детей этим никогда не занимались. Инициатива полностью принадлежала нам самим и детям постарше возраста, которых мы копировали.

Кроме физических упражнений на турнике и брусьях, игры в футбол, катания на велосипеде, мы иногда совершали и хулиганские выходки по отношению к жителям домов, которые располагались под горкой по Журавлевской улице и Белгородскому спуску. Это хулиганство состояло в том, что мы швыряли камни во дворы и на крыши домов, которые находились на несколько десятков метров ниже нашего сада. Бросали камни, совершенно не думая о том, что это может привести к несчастным случаям.

В школьные годы к моим домашним обязанностям прибавилось еще одна обязанность. Я ходил с судками в столовую Технологического института, покупал обед и приносил его домой.

Зимой мы катались на санях и лыжах. Играли в снежки, а во время оттепели возводили запруды. Хорошо запомнилось 1 декабря 1934 года, когда я, после устройства очередной запруды на улице у дома № 39, вернулся домой и услышал по радио сообщение о злодейском убийстве товарища Кирова. Дома у нас была радиоточка в виде черной тарелки, и это был для меня основной источник информации.

Во второй половине 30-х годов зимы стали более суровыми, усилились морозы. Своего предела они достигли в 1940-42 годах, когда температура достигала 40-42 градусов по Цельсию. Но мы и в такие морозы продолжали кататься на санях и лыжах. Спускались с горок или спускались по Белгородскому спуску до Журавлевской улицы. А потом цеплялись крючком за кузов машины, которая поднималась на гору от Журавлевской улицы по Белгородскому спуску. Иногда спускались с горы, от Технологического института вниз до Белгородского спуска. Но это было опасно ввиду большой крутизны горы. Однажды кто-то из ребят, кажется, Витя Крутьев, во время спуска с этой горы, сломал ногу. Случилось это в 1940 году, когда у нас появились жесткие крепления на лыжах.

Начиная с 5 класса, одним из развлечений стали поездки на трамвае № 7 на участке Парк-Лесопарк, во время которых мы учились прыгать с трамвая на ходу. Для этого садились в вагон-прицеп, с задней площадки которого и прыгали с трамвая. Двери трамвая в то время не закрывались пневматически, а были открыты. И это позволяло нам прыгать на ходу. Родители, конечно, об этом ничего не знали.

В детстве и в школьные годы я многократно встречал на улице архитектора А. Н. Бекетова, когда он выходил на улицу и отправлялся по своим делам. Это был худощавый пожилой человек с седой бородой в темном костюме при галстуке. Несколько раз я шел за ним, когда он направлялся в сторону Пушкинской улицы по правой стороне улицы Дарвина. У Дома архитектора он останавливался возле балкона и арки, делал поворот направо и до пояса кланялся. Долгое время я был в недоумении, чем это вызвано. И только несколько лет тому назад, когда я об этом рассказал его внуку Владимиру, тот мне сказал, что, вероятно, он делал этот поклон в сторону Каплуновской церкви, которая когда-то находилась на Каплуновской улице, переименованной в советское время в улицу Краснознаменную. Архитектор А. Н. Бекетов автор проектов домов в центре Харькова, выполненных в стиле неоклассицизма, украсивших наш город. Например, это целый комплекс зданий на площади Конституции, здание Художественного музея и Дома ученых по Совнаркомовской улице.

Хотя мой отец довольно часто брал меня на рыбалку, но плавать не научил. Моим учителем плавания был соседский мальчик Витя Крутьев, который учил меня плавать, а потом и прыгать с деревянного мостика, который в народе называли «кладки», на реке Харьков. В дальнейшем я освоил несколько стилей плавания — брасс, баттерфляй и другие.

Этажом ниже нас в доме № 41 жила семья Жук, у них был сын Зиновий, которого мы, дети, называли дядя Зюня. Он работал в Технологическом институте лаборантом и был старым холостяком. Ему было более 30 лет, но он очень любил детей, которые ему отвечали взаимностью. Когда в конце дня он возвращался с работы домой, к нему бросались малыши с просьбой: «Дядя Зюня! Дай пятак!», и он никогда никому не отказывал.

Одним из воспитателей детей нашего и соседних двух домов был сторож гаража, располагавшегося рядом с нашим домом. Звали этого сторожа Владимир Ильич. Он вечерами собирал вокруг себя ребятишек, при этом у него с языка всегда слетали шуточки-прибауточки, нецензурная лексика, и мы, ребятишки, буквально впитывали все эти его рассказы и его лексику. Это был одинокий человек средних лет, который работал и ночевал в этом гараже. Посещения его гаража стало для нас нормой и дополнением в воспитании, которое мы получали.

Школьником я с родителями неоднократно посещал оперу, театр им. Шевченко, театр Русской драмы. В оперном театре я слушал Паторжинского, Литвиненко-Вольгемут. Кроме опер «Аида», «Запорожец за Дунаем», я смотрел и балет «Лебединое озеро». Запомнил еще с тех пор артистов театра им. Шевченко, таких корифеев, как Марьяненко, Сердюк, Радчук и других. Их я встречал неоднократно на улице и позднее, уже будучи взрослым человеком.

Посещали мы постоянно бесплатные сеансы кино, которые смотрели во дворе дома № 6 по улице Дарвина, где экраном служила выбеленная стена этого дома. Этот дом был местом, где жили военнослужащие, и поэтому туда регулярно приезжала киногруппа и демонстрировала различные фильмы. Мы пролазили через всякие щели, например, под железными воротами дома, и потом тихонечко сидели и, открыв рот, смотрели эти киносеансы.

Помню еще с детства, как мой отец, когда был в хорошем настроении, пел различные песни, особенно часто такие, как «По диким степям Забайкалья» или «Славное море, священный Байкал». В кампании после «рюмки чая» пел шуточную песню о Ванюшеньке-душеньке, который был любимым из семи зятьев. Это была его любимая песня. [...]

Кажется, во время учебы в 5 классе я начал посещать Дворец пионеров, созданный в Харькове по инициативе Постышева в здании бывшего дворянского собрания в 30-х годах XX века. Это был первый в Советском Союзе Дворец пионеров. Располагался он в центре Харькова на нынешней площади Конституции. У входа в здание были две чугунные пушки, а внутри большой вестибюль с бассейном. Интерьер этого вестибюля был отделан белым мрамором, мраморными плитками. Во Дворце пионеров я посещал секцию изобразительного искусства, где учился технике рисунка с натуры. Рисовали карандашом и акварельной краской под руководством опытного преподавателя. В дальнейшем в жизни эти уроки мне очень пригодились, особенно, когда я стал заниматься археологией.

Кроме посещения дедушки и бабушки, мы всей семьей ходили к сестре отца Нине Васильевне. Она была замужем за Григорием Еременко, который в 30-х годах работал на заводе ХЭМЗ. Жили они по улице Молочной, теперь это улица Кирова, в доме № 20. У них была дочь Валентина старше меня на один год. Дядя Гриша был хорошим рассказчиком и любителем анекдотов, которых знал великое множество.

Еще одним местом, куда мы ходили всей семьей, был дом на Москалевке, где жил мамин дядя Самуил Андреевич Шаповалов с женой Марией Гордеевной и тремя дочерьми — Талой, Нарой и Аней. Правда, Тала и Нара уже в то время были замужем. Обычно в этом доме собиралась целая кампания, для них Мария Гордеевна накрывала стол, а мужья дочерей или женихи приносили с собой спиртное. Помню, что я еще очень маленький крутился у стола, а «умные» дяди украдкой подносили мне рюмку. Я мгновенно выпивал, польщенный таким вниманием ко мне со стороны взрослых дядей. Что касается моего отца, то он всегда и везде выпивал только одну рюмку. Об этом знали все присутствующие и никогда не настаивали на том, что нужно повторить.

В детстве я был очень худеньким мальчиком. Иногда у меня болел живот. Страдал также плохим аппетитом. Все это тревожило мою маму. Поэтому, когда она работала в студенческой поликлинике Харькова, она довольно часто водила меня к врачам этой поликлиники на медицинский осмотр. Для меня это было сущей пыткой, но отказаться идти было невозможно. Многие диагнозы, поставленные в то время, не оправдались. Однако один диагноз, поставленный пожилым доктором Ворониным, оказался правильным. Он обнаружил у меня правостороннюю грыжу, однако проявилась эта болезнь у меня только тогда, когда я стал дедом. Случилось это во время отдыха с внуками на Коробовых Хуторах. Кстати, доктор Воронин — выпускник медицинского факультета Харьковского университета. Я это выяснил при работе над историей Харьковского университета.

Систематическая физическая подготовка, специальные упражнения для укрепления мышц живота дали свои результаты и, таким образом, я о существовании грыжи узнал уже, будучи человеком пожилого возраста.

Кроме убийства Кирова хорошо помню еще одно событие 1934 года. Это эпопея парохода «Челюскин», который оказался затертым льдами в Северном Ледовитом океане. Весь экипаж и научная экспедиция под руководством Отто Юльевича Шмидта высадились на льдине. Каждый день по радио и в газетах сообщалось об опасности, грозившей экипажу и экспедиции. Ежедневно сообщалось о полетах летчиков, совершавших посадки во льдах и эвакуировавших людей с этого парохода. Имена этих летчиков знала вся страна и весь мир. Это были: Водопьянов, Ляпидевский, Молоков, Каманин. Они стали первыми Героями Советского Союза по окончании спасательной операции. Поэтому поводу в народе была сложена пародийная песня: «Здравствуй, Ляпидевский, Молоков, Каманин. Здравствуй, лагерь Шмидта и прощай. Вы зашухерили пароход «Челюскин», а теперь по тыще получай. Если бы не Мишка, Мишка Водопьянов, не видать бы вам Москвы. Сидели б вы на льдине, словно на перине, и кричали «Мама, помоги». Здесь имеется в виду, что летчик Михаил Водопьянов первым обнаружил челюскинцев во льдах Ледовитого океана. Обнаружил лагерь Отто Шмидта. Мы, мальчишки, исполняли эту песню, как и многие другие, сидя во дворе дома № 39, на крыше ледника, сложенного из каменных блоков.

В 1936 году я впервые оказался зрителем футбольного матча, который проходил на стадионе «Динамо» в Харькове. Пошел я туда вместе с моим отцом. Матч был международным — между сборными Турции и Харькова. В составе сборной Харькова были лучшие игроки города: братья Фомины, Привалов, Шпаковский и другие футболисты. О старшем брате Фомине, кажется, звали его Константином, болельщики рассказывали байку о том, что этому футболисту запрещалось бить по воротам правой ногой, поскольку удар по мячу был якобы такой силы, что мог оказаться смертельным для вратаря. Поэтому он бил по воротам исключительно левой ногой. Позднее я посетил еще несколько футбольных матчей, которые проходили на стадионах «Динамо» и «Сельмаш» (так назывался стадион завода «Серп и молот»). И видел игру лучших футболистов города. Среди них запомнился динамовец Василий Гусаров, который обладал потрясающим дриблингом, и, оказавшись в окружении нескольких защитников, он мог их обвести и нанести удар по воротам. При этом он иногда бил по воротам, став к ним спиной в падении, то есть через себя. Очень нравился мне своей игрой футболист «Сельмаша» Павел Грабарев, но тогда я был только начинающим любителем футбола. Болельщиком стал в послевоенные годы, регулярно посещая все футбольные матчи, которые проводились на стадионах Харькова — матчи на первенство Советского Союза.

В 1937 году, в разгар репрессий против «врагов народа», начались массовые аресты и в Харькове. Аресты производились ночью. К дому в это время подъезжал так называемый «черный ворон», то есть машина, в которой находились сотрудники НКВД. Эти сотрудники звонили в дверь, а потом входили в квартиру и, предъявив ордер на арест, забирали «врага народа» и отвозили в следственный изолятор.

Так произошло в одну из ночей в доме № 37, где проживала семья Шиф: муж, жена и двое детей — Люсик и Соня. Арестованным оказался отец Люсика Шифа — владельца велосипеда, на котором учились и катались мы, ребятишки, четырех домов по улице Дарвина № 41, 39, 37, 35. Последующие дни все жители этих домов напряженно ждали — за кем еще приедет «черный ворон». Этот вопрос с тревогой задавали друг другу по утрам встревоженные жители нашего микрорайона. К счастью, в этих домах «врагов народа» больше не оказалось. Сиротами оказались только Люсик и Соня Шиф.


Free counters!
Яндекс.Метрика
 
 Харьков 



Харьков: новое о знакомых местах © 2011 -