Header image
обзор статей и страниц краеведческого альбома

Об учёбе – при немцах и после них

Из воспоминаний Л.Р.Алкснис «Моя война», опубликованных в сборнике «Город и война»

…В первую зиму дети нигде не учились. Одно время я ходила вместе со своей подружкой к одному старому учителю. Он жил на ул. Сумской, 90 (напротив Дворца бракосочетаний). В доме было холодно: чернила часто замерзали и тогда их приходилось оттаивать в кружке с горячей водой (туда ставили невыливайку). А чернила делали из грифеля чернильного карандаша. Я не помню, как звали этого старика. По виду он напоминал Эйнштейна. У него была седая шевелюра и длинные казацкие усы. Он учил нас русскому языку. Иногда мы писали диктанты. Бумаги (в смысле тетрадей) не было. Я, помню, писала между строк в книге Сологуба (еще дореволюционной), т.к. в ней были широкие поля и большой интервал между строк. Единственная фраза, которую я запомнила на всю оставшуюся жизнь, как пример написания слов с одним либо двумя «н», это: «У тебя серебряные ложки, а у меня посеребренные». За уроки мы расплачивались «натурой», т.е. приносили учителю какой-то стаканчик пшена или еще чего-нибудь в этом роде. Но ходили мы к этому человеку недолго — сильный мороз прервал наши занятия.

В другой раз меня учила (тоже русскому языку) одна учительница, которая приходила к нам домой. Она была опухшей, у нее отекали ноги — она с трудом передвигалась и приползала к нам только потому, что жила где-то поблизости. У нас она имела возможность отогреться, получить в виде довольствия стакан кипятка и какую-нибудь перепечку, сделанную из картофельных очисток и отрубей и поджаренную на каком-то техническом жире, который мама на заводе где-то доставала.

Вот и вся моя учеба зимой 1942 г. А уже позже жизнь немного наладилась и в сентябре 1942 г я пошла в 13-ю «Народню початкову школу», которая располагалась на ул. Гоголя (наискосок, почти напротив костела). Обучение велось на украинском языке, который сейчас вводится в наших школах. Позднее в этом помещении, когда пришли наши, размещался филфак университета. Весной 1943 года я закончила 4-й класс этой школы на «отлично». Школа была смешанной: мальчики и девочки учились вместе. Территориально все дети жили где-то поблизости. К сожалению, фото по окончании школы тогда не делали и, кроме свидетельства, у меня ничего не осталось о ней на память. Я до сих пор помню лица и фамилии некоторых учеников, но дальнейшая судьба их мне неизвестна. По странному стечению обстоятельств многие из них в 1943 г уехали вместе со своими родителями в Германию, когда немцы отступали. В каждом классе висел портрет Гитлера на фоне красного знамени с черной свастикой. Это был плакат в рамке. Внизу была подпись: «Fuhrer — Befreier!» (Вождь — освободитель). Мы изучали ежедневно «українську та німецьку мову, арифметику». Остальные предметы были не каждый день. Перед уроками во дворе делали гимнастику. Почти ежедневно у нас было пение, которое нам преподавала жена профессора консерватории композитора Лебединца. Из украинских песен, которые мы пели, чаще всего исполняли «Щедрик» Леонтовича и «Женчичок-бренчичок» (кузнечик):
Женчичок-бренчичок вилітає.
Високо ніженьку підіймає,
Якби то, нібито ніженьку підбито —
В зеленім лугу шукай собі другу.

Наряду с украинскими народными песнями, мы пели и немецкие песни. Занятия в школе ежедневно начинались во всех классах с чтения хором вслух стихотворения во славу Гитлера. Я до сих пор его помню:
Wir alle tragen im Herzen dein Bild,
Wir alle geben dich auf dem Schild.
Du gings uns voran in leidvollen Jahren,
Du gings uns foran in Sturm und Gefahren
Wir lachen den Sorgen, wir lachen den Not:
Heil Hitler! — dem Fuhrer zur Freiheit und Brot.

А переводилось оно так:
Мы все носим в сердце твой образ.
Мы все поднимаем тебя на щит.
Ты ведешь нас вперед в счастливые годы.
Ты вел нас вперед на штурм сквозь опасности.
Мы смеемся над заботами, мы хохочем над нуждой
Хайль Гитлер — вождю, ведущему нас к свободе и хлебу!

(Дословно).

Писать было не на чем. Учились мы по советским учебникам, только учителя вносили свои коррективы в текст, и мы его исправляли. Из предметов были еще:«природознавство, географія, малювання та каліграфія». Оценка знаний была 5-ти бальная. В свидетельстве об окончании цієї «Народньої початкової школи» у меня стояли одни пятерки. Причем, кроме поведінки, была еще оценка за старанність. Мама мне рассказывала, что у них в гимназии тоже классная дама выставляла оценки за поведение и прилежание. А теперь, спустя 70 с лишним лет, я не могу вспомнить ни одного лица наших учителей, а довоенную 50-ю школу, которая размещалась в старом пассаже, и всех своих соучеников помню прекрасно.

Запомнилось мне только как в задачнике по арифметике мы исправляли текст условия задачи - вместо «колхоза» писали: «на ферме было столькото коров» и т.д. и т.п. Всё, связанное с социализмом и советским строем, вычеркивалось. В моей жизни подобные действия имели место уже однажды. Было это в 1938 году, когда я поступила в 1-й класс. Время было жуткое: 1937-1939 годы — самые черные в жизни нашей семьи до ВОВ. В букваре тогда, кроме «мама мыла раму» и «мы не рабы, рабы не мы», печатались портреты и краткие сведения о наших советских вождях во главе с Иосифом Виссарионовичем Сталиным. И вот, почти ежедневно, урок начинался с того, что наша учительница — Ирина Романовна Волошина — говорила: «Дети, откройте букварь на странице такой-то. Оказалось, к сожалению, что многие из наших вождей были плохими людьми. Например, выяснилось, что нарком Ежов — враг народа (либо творец нашей конституции Бухарин, Троцкий и иже с ними). Зачеркните — крест на крест — его портрет. Этот дядя — кака, он злодей. Больше никогда не произносите его имя и т.д. и т.п.». И дети старательно выкалывали очередному дяде глазки. А потом дошло дело до того, что дети стали швырять камнями, улюлюкать и всячески поносить своих же одноклассников, узнав о том, что кто-то из их родителей репрессирован. Мне тоже кричали: «Твой дядя — враг народа. Тебе не место в нашем классе». Но потом пришло разъяснение: «сын за отца не отвечает».

По ассоциации мне вспомнилась одна карикатура, увиденная мною в одном немецком журнале. У наших постояльцев — солдат и офицеров — водились всякие иллюстрированные немецкие журналы, которые им присылали из дома для развлечения. Так вот, в каком-то из них был изображен советский колхозник-крестьянин в костюме Адама с прикрытым капустным листом детородным органом. И под ним подпись «KohlHose». «Коль» — по-немецки капуста, а «Хозен» — штаны. И получалась замечательная игра слов, показывающая суть нашего коллективного хозяйства и того, что крестьяне с него имели. Вот, пожалуй, и всё, что запомнилось мне о моей учебе во время оккупации.

… В 1944 году я поступила в 116-ю женскую школу. Наш класс оказался разделенным на два лагеря - так называемых «оставанцев» и эвакуированных. И между ними шла постоянная своеобразная война. Мне кричали: «Ты, немецкая подстилка» (был еще вариант «немецкая овчарка»), а я поначалу не могла понять, какой смысл одноклассники вкладывали в это слово. Из-за того, что мы, в связи с войной, пропустили целых 2 года в учебе, мы были переростками. За один год мне удалось сдать экзамены экстерном, а за второй не разрешили. И поскольку тогда не хватало рабочих рук, всех «второгодников» велено было направлять в ФЗУ или ремесленные училища. И вот в один далеко не прекрасный день «оставанцев» просто-напросто выгнали из школы и к занятиям не допустили, повелев идти в ремеслуху. Из 17-ти отчисленных из школы «оставанцев» в класс позже вернулось не больше 3-х — 4-х человек, в числе которых была и я. Лично мне помог случай. Когда я рассказала своей маме о том, за что меня отчислили, она поначалу очень огорчилась, а потом стала думать, какой выход из создавшегося положения можно найти. Мама всю жизнь проработала кассиром в бухгалтерии ХЭМЗа. И, придя на работу, она, разумеется, стала сокрушаться и рассказывать своим сотрудникам о том, что произошло с ее дочкой. И вот, на мое счастье, одна из маминых приятельниц пообещала попытаться ей помочь. Позже выяснилось, что ее мать была дружна с матерью поэта Владимира Сосюры. А его в то время только недавно выпустили из застенка и реабилитировали (одновременно с Остапом Вишней). И вот, по просьбе мамы, В.Сосюра пошел со мной в районо, сказал, что я его родственница и попросил, чтобы меня приняли обратно в школу, что и было сделано. Я по сей день благодарна ему за это. (Царствие ему небесное!) Он был очень хорошим, отзывчивым человеком. Украинский язык у нас в 116-й школе в те годы преподавала Екатерина Михайловна Даценко — родная сестра Остапа Вишни. И мы имели счастье слышать его рассказы в исполнении самого автора, т.к. Е.М. неоднократно приводила его к нам в школу. Это был очень исхудавший, изможденный, плохо одетый человек, но глаза его светились надеждой. И, как мне тогда казалось, он отдыхал среди детей телом и душой. Потом он уехал в Киев. Как жаль, что таких писателей и поэтов так «ценило» в те времена наше государство! Но я благодарна судьбе за то, что она подарила мне встречу с ними. Андрей Малышко, кстати, в нашей школе выступал тоже. Ох, недаром говорят, что «у житті, як на довгій ниві, — все трапляється!» Потом, к сожалению, он угодил на Сабурку за убийство своей жены по пьянке.

Уже позже, когда я училась на 1-м курсе ХИСИ и была старостой группы, меня вызвали на ул. Мироносицкую, 2 (тогда она называлась ул.Дзержинского) и устроили допрос с пристрастием: по какой причине я не эвакуировалась и чем занималась во время оккупации? А «преступнице» в 1941 году было 11 лет. При этом они мне предложили сотрудничать. А я им, помню, тогда сказала: «Через некоторое время к вам будут приходить люди, которые на ваш любимый вопрос будут отвечать: «Находилась на оккупированной территории в утробе матери» и наотрез отказалась с ними сотрудничать, за что потом жестоко поплатилась. Как потом выяснилось, они вызывали к себе на допрос «с пристрастием» всех студентов-первокурсников, бывших в оккупации.

2011 г.


Free counters!
Яндекс.Метрика
 
 Харьков 



Харьков: новое о знакомых местах © 2011 -