Header image
обзор статей и страниц краеведческого альбома

УФТИ в годы оккупации

Из сборника "Город и война"

Из стенограммы беседы, проведенной в Украинском физико-техническом институте с И.П.Королевым

Королев Иван Павлович. 1883 г. рождения, русский. Родился и вырос в Харькове. Образование низшее и самообразование. Беспартийный. Работал главным механиком и заведующим мастерскими криогенной лаборатории.

Эвакуацию возглавлял директор института Шпетный. Было его распоряжение изготовить ящики, паковать оборудование. Все ценное и основное вывезено. У нас был грамм радия. Он был вывезен за полмесяца до общей эвакуации. Наш институт выехал 20 октября. Готовились эвакуировать по возможности больше имущества. Предполагалось, что нам дадут 21 вагон. Приготовились к эвакуации и ждали. Потом вагонов совсем не дали, потом обещали дать 6 вагонов, в конце концов, дали 2 вагона. Поэтому провести эвакуацию полностью не удалось. В частности, я должен был вместе с семьей эвакуироваться в Алма-Ату.

Такие установки, как водорезная, компрессор и очистительная установка для получения жидкого гелия, взяли. У нас была еще вторая установка, та осталась. Из лаборатории по расщеплению атомного ядра взяли только мелкие установки. Ванграф (ускоритель для расщепления атомного ядра) сохранился и сейчас живет. От него забрали только приводные ленты, широкие прорезиненные полосы, которые подносили заряд для заряжения шара. Эти ленты вывезли. Сам ванграф с трубкой, в которой должен проходить заряд, сохранился. Пульт управления тоже сохранился, только был попорчен нашими же сотрудниками, так что легко теперь восстановить.

В институте было 65 научных работников. Ректором был академик Лейпунский. Это человек солидный и знающий. Он фактически руководил научной работой и имел свою лабораторию. Радиоактивная лаборатория была в его ведении. С расщеплением ядра работали под руководством Синельникова и Вальтера. Искусственной радиоактивностью занимался немец, профессор Ланге, который задолго до войны приехал к нам в Харьков и даже принял подданство. Он эвакуировался и, кажется, направлен в Свердловск. Большинство уехало с нашими. Остались в Харькове Милютин, Ганенко, Лиляков, Браиловский, Вышинский.

Появились немцы у нас на территории. Конечно, мы все дрожали, ждали всяких эксцессов, ночевали перед этим в подвале главного корпуса в первую ночь, когда они вошли сюда. Все женщины и дети ночевали там. Только мужчины ночевали у себя в квартире. Немцы нашли этот подвал, выгнали народ по домам и ничего плохого не сделали.

В первых числах ноября появился у нас один бывший наш научный работник, когда-то приехавший из Германии, Хаутерманс. Он работал у нас года два. У нас в то время был целый ряд научных работников немцев. Перед войной их стали убирать. Многих из них арестовали, в том числе и Хаутерманса. Мы с тех пор не знали, где он находится. В ноябре он появился на территории института. Оказывается, он прилетел из Берлина. Он коротенько рассказал свою историю, что его арестовали здесь, потом вывезли в Москву, в Москве освободили, разрешили выехать в Германию. Он работает в Германии в физико-техническом институте. Он заявил, что «времена тяжелые, науки у вас не будет никакой», вузы также работать не будут. Единственное учреждение, которое будет работать, - это УФТИ, которому в Германии уделяют большое внимание, поэтому есть прежде всего будут те, кто будет здесь работать. Предложено собрать сотрудников и начать налаживать какую-нибудь работу. Мы собрались, кто был. Многие сами пришли, потому что жрать было нечего. После этого появился Полланд, гауптман его чин, из военно-воздушных сил. Он объявил себя хозяином всех учебных и научно-исследовательских институтов Харькова. Появился он у нас, посмотрел и поселился в Технологическом институте, так что мы его мало и видели. Он нам не помогал, но и ничего не требовал.

Мы стали промышлять сами. Первая наша задача была достать автомашину. Ребята у нас были активные. Они достали части разбитой машины и собрали ее. Предложили Полланду оформить поездки. Он оформил машину как немецкую, выдал пропуск. Народ поехал на село, обменяли продукты. Тогда мы решили свою станцию электрическую какую-нибудь создать, для того, чтобы питать механические мастерские, которые частично остались, и электрический свет давать. Станцию нам удалось создать. Немцы за то, чтобы мы дали им свет, дали нам бензин. Мы пустили мастерскую. Немцы нам заказов не давали, посторонних заказов не было.

Так тянулось месяцев шесть. Зарплаты мы не получали, институт как таковой совершенно не работал. Мы числились, зарегистрировалось человек 60. Им даже были выданы пропуска, удостоверения о том, что они работают. Это давало право человеку свободно ходить по улицам.

В марте появился второй хозяин, обер-инженер Эберт, физико-химик по образованию. Прекрасно говорит по-русски, 27 лет. Его задача была организовать научную работу института. Он начал организовывать работу лабораторий. В первую очередь, он организовал лабораторию электромагнитных колебаний, в которой работал Лиляков. Немцев весьма интересовало это дело. Потом они организовали лабораторию Браиловского, по-моему, радиоактивности. Потом физико-химическую лабораторию и рентгеновскую во главе с профессором Культашевым, который был вывезен из Воронежа. Немцы оттуда к нам привезли профессора Культашева и Архангельского. Вторая лаборатория для анализа была организована во главе с харьковским химиком Петренко. Первая химическая лаборатория кое-что начала делать, причем, немцев очень интересовали решетки атомного порядка. Он получал эти решетки из латуни. Если эту латунь подогреть до температуры плавления цинка и откачивать насосом, то цинк испаряется, остается медь с частыми порами, получается тонкая решетка.

Попутно создавалась и рентгеновская лаборатория, она довольно долго создавалась и ничего не сделала. Аналитическая лаборатория не работала, только готовилась к работе и, наконец, была создана еще лаборатория для изучения вакуумных насосов системы нашего профессора Синельникова. Эта лаборатория была создана во главе с Милютиным и задача его была, в первую очередь, снять характеристики насосов. Он снимал характеристики месяцев 6, которые можно снять за шесть дней. Затем была попытка создать производство конденсаторов, которые мы в довоенное время делали. Во главе были поставлены Иненко и Фурсов. Они сделали только один опытный образец, этим и ограничились.

Лаборатории восстанавливались за счет местного оборудования. Из Германии, конечно, ничего не привозили, но они наши лаборатории пополняли за счет других институтов, не харьковских и т.д. Ножницы для обрезки бумаги они взяли где-то в типографии. Нужно было создавать рентгеновскую лабораторию. Часть аппаратуры они взяли из института прикладной химии, несколько станков привезли, много химикалий. Все это грабилось, конечно, в Харькове по другим институтам. Здесь было центральное место, где немцы и пытались сконцентрировать все наиболее ценные для научной работы вещи.

Из научных работников они привлекли Петренко, химика из университета, причем принудительно, насколько я слышал. С ним велись переговоры, он не согласился, тогда его в порядке мобилизации привлекли. Был привлечен на работу какой-то рентгенщик Дорогой Константин, тоже из университета. Была создана общематематическая группа, которая занималась какими-то вычислениями по заданиям Эберта во главе с профессором Сушкевичем. Там был Сардановский, Мирокьян, довольно сильная группа. Они сидели в специальной комнатке и занимались вычислениями по заданиям Эберта.

Параллельно существовали механические мастерские, задачей которых было обслуживать лаборатории и другие работы. Была небольшая стеклодувная мастерская, которую обслуживал Бородачев. Третья из подсобных мастерских — столярная, неплохая мастерская. Было подсобное хозяйство, возникшее уже по инициативе технических работников, появился автомобиль, своя станция, которая при Эберте прекратила существование. Он добился того, что наш институт постоянно снабжался электроэнергией. Была мельница для перемола зерна. Эта мельница перешла в ведение Эберта. Давали сотрудникам по 600 грамм муки. Он поступал на кухню и шел в кладовую [так в тексте — сост.].

В феврале 1943 года немцы начали упаковываться. Забрали инструменты наиболее ценные, которые, правда, при них были приобретены на их средства, часть библиотеки и забрали научных работников: Браиловского с женой, Шлякова, Вышинского, Дорогого, стеклодува Бородачвва, кузнеца нашего и механика Карпенко. Лаборант Глоба сам попросился поехать. Это бывший военнопленный, был мобилизован, еще когда работал в УФТИ, в армии попал в плен, был немцами освобожден, пришел работать к нам, как лаборант и оставаться побоялся. Меня не приглашали. Сначала они относились ко мне, как к старожилу, неплохо. Я даже был администратором одно время, потом с этой должности сняли, и я заведовал мастерскими, работал механиком.

Перед отъездом они попытались уничтожить наше здание. Примерно за неделю или дней за десять до вступления советских войск был привезен снаряд килограмм 200, авиационный. Это было в воскресенье. Институт уже формально не работал. Там раздавались остатки муки и крупы, которая была в кладовой. Сам Эберт уже смылся. Были его помощники, три немца. В это время привезли этот снаряд, занесли в главный корпус, в подвал, и народ шарахнулся. Немцы сначала предложили всем удалиться. Народ кинулся. Мельницу пришлось остановить. Мы получали зерном, его размалывали. Мельница была небольшая, килограмм сто в час давала.

После того, как была заложена мина, мы все оттуда выбежали и ждали с минуты на минуту взрыва. Взрыва не последовало. Грабители уже ходили стаями, как волки. Забрались в учреждение, где стояли немцы, и начинался грабеж. Начался грабеж главного корпуса. Потом была попытка грабежа в высоковольтном корпусе. Здесь они немного пограбили. Взрыва не последовало - первый, второй и третий день. Ждали, что вот-вот взлетит на воздух корпус. Рано утром через неделю, часов в пять утра послышался взрыв. Стены сохранились, Я выглянул в окно из жилого корпуса, казалось, что все в порядке. Но, когда подошел, увидел, что все окна, рамы вынесло, лестничную клетку

Когда нам раздавали паек, помощник Эберта предложил кому-нибудь из наших сотрудников бить окна. Народ отказался. Тогда он заявил, что ему поручено сжечь это здание, но он не хочет этого делать, нужно только выбить окна, чтобы военная часть не заняла его, и пошел сам бить окна. Затем эта бомба. Часов в шесть утра они снимались. Это было 6 февраля в воскресенье. Из института они ушли раньше, в городе еще немцы были.

Когда грабило население институт, немцы были в Харькове и даже заходили на территорию института и не обращали на это внимания, считали, что так и нужно.

Что касается высоковольтного корпуса, Эберт перед тем, как уехать, заявил, чтобы все живущие отсюда выбрались. Ждали и не дождались взрыва. Когда пришли наши советские войска, были вызваны саперы, и мы увидели, что у подножья ванграфа лежит еще бомба. В ней не было взрывателя. Она взрывалась шнуром. Мы не видели, когда взрывали это здание, но кто-то говорил, что утром приехали немцы, зашли в главный корпус, потом вышли, уехали и после этого здание взорвалось, а сюда они не заходили.

Немцы вывезли часть оборудования, часть библиотеки, мелкие инструменты, более или менее ценные.

Нам повезло. Отношение немцев было неплохое. Во-первых, на нас не нажимали. Мы работали с прохладцей, т.е. почти не работали. Мы объясняли это тем, что немцы окопались здесь, им надо было создать видимость работы института, они жили хорошо, ели и пили, видимость работы была. Полланд время от времени ездил в Германию с докладом о том, что делается здесь, даже получил повышение какое-то. Он был обер-лейтенант, а потом гауптман.

Зарплата от 10 рублей в день до 40 для технических работников. Научные работники получали месячный оклад, кажется, от тысячи до полутора тысяч. Технические работники получали только за фактическое время. Если он болеет, с него удерживается; если праздник какой-нибудь, с них тоже удерживается, а научные работники получали оклад.

Как только немцы смылись, наша задача была восстановить работу. Эту задачу поставили перед собой, прежде всего, технические работники, потому что научных работников осталось всего два человека, Ганенко и Милютин, и почти никакого лабораторного оборудования. Мы направили все свои старания в сторону мастерских, достали станки, кое-что подремонтировали. Пустили наше содовое производство и начали налаживать мельницу. Она была разорена грабителями.

Это продолжалось всего три недели. Потом опять пришли немцы. Вначале мы ожидали больших эксцессов у нас на территории. Когда они ворвались под вечер, бросились по квартирам искать мужчин, красноармейцев. Жена рассказывала, что они полезли под кровати, в уборную, ванную, всюду. После того, как я вернулся, этой первой волны не было. Зашел какой-то офицер, спросил, кто я, ему ответили, и он ушел. Так что у нас на территории института никакой беды не было больше.

Только на второй день утром я пошел в подвал, в котором мы ночевали кое-что забрать. В это время вошла группа немецких солдат, заметили меня, подозвали. Когда я стал подходить к ним, они держали ружья на взводе. Я спрашиваю, в чем дело. Они не отвечают, очевидно, не понимают. Указали на какой-то ящик железный, чтобы я взял его и шел с ними. Я взял ящик и пошел впереди, они сзади. Решил, что мое дело табак. Потом понял, что они взяли меня, как заложника. Подошли к парадному, заглянули туда, потом прошли по двору, заглянули в теплицу. И я с ними. Потом свернули к Журавлевке. Тут какой-то офицер что-то крикнул солдатам и они меня отпустили. Я бросил этот ящик и направился домой.

Когда немцы пришли, то появился и Эберт, но не надолго. Приехал, посмотрел результаты своей работы и уехал. Остался здесь обер-ефрейтор Янсен его наместником. Ему было дано задание разбирать установки и вывозить понемногу оборудование. Приступили к разбору маленького ванграфа, на котором работал Браиловский, вывезенный в Мюнхен. Эберт вывез людей в Мюнхен и открыл там институт, который тоже назвал УФТИ.

Во второй приход они занимались исключительно тем, что тащили отсюда. Лаборатории никакой работы не вели. Разобрали и вывезли маленький ванграф, усиленно укладывали и вывозили библиотеку. В общей сложности 38 ящиков было вывезено как инструментов, так и научной литературы. Дошло до того, что стали снимать раковины водопроводные, краны, сифоны. Сняли в механической мастерской четыре станка, столярный станок сняли, вывезли все масло трансформаторное, даже выкачали его из трансформаторов. Людей в этот раз никого не вывезли. Выехала одна и то добровольно, некая Пузина. Она работала в первый приход немцев кассиршей и бухгалтером. Она, по-видимому, служила Эберту довольно верно.

Дело дошло, в конце концов, до того, что большой ванграф, который сохранялся до сих пор, также предполагали вывезти. Было предложено нашим научным работникам его демонтировать. Когда один из научных работников, Милютин, отказался это сделать, Эберт его уволил. После этого он позвал других сотрудников и заявил, что нужно демонтировать ванграф и если они не будут ему подчиняться, уволит и их. Сотрудники согласились демонтировать, но решили оттягивать по возможности и ...вошли советские войска.

Эберт смылся в Днепропетровск, Янсен, который руководил отправкой всего этого, уехал из Харькова последним на нашей машине с институтским шофером. Забрал он с собой одного нашего сотрудника радиста Бабулина. В первую эвакуацию тот отказался ехать и даже скрылся, чтобы не попасть на поезд, а второй раз уехал. Янсен перед отъездом довольно сильно пил. Спирта у него было много и во время пьянки выяснилось, что он собирается сжечь наш институт. Он сказал, что приготовил бензин. Там девушка была, которая помогала убирать. Она начала его уговаривать, чтобы он не делал этого. В этот вечер удалось уговорить, он ничего не сделал, сел на машину и уехал.

На следующее утро Милютин, Ганенко и я довольно рано встали, чтобы предупредить грабеж. Как правило, только немцы выбирались, сейчас же появляется население. Мы полпятого встали, подняли еще людей, пришли охранять корпус. Милютин позвал нас осмотреть кладовую, в которой было полбочки бензина. Там, действительно, был бензин и бочка с маслом. Мы этот бензин выкатили, масло тоже. В это время появляется машина и Янсен.

— Что вы тут делаете?

Говорим, что принимаем меры к тому, чтобы не было грабежа. Нужно учесть соду, раздать ее людям,

— Никому ничего не раздавать, все закрыть. В высоковольтном корпусе был кто-нибудь?

Милютин говорит:

— Да, были, убрали бензин.

— Поставить бензин на место.

Бензин вернули на место, ключ ему отдали. Он повертелся день, поехал в электротехнический институт. В тот вечер запылал электротехнический институт, а у нас благополучно обошлось.

Как раз в это время подошла батарея немецкая, которая заняла пушками место за высоковольтным корпусом и в нем поселилась охрана человек 20, так что при них жечь просто нельзя было. Им пришлось уехать, ничего не сделав.

Появился он, правда, еще раз спустя день, кажется. Ему кто-то сказал, что красных отбили за 40 км. Мы ему сказали, что его плохо информировали, красные от нас в 4 км. Он сейчас же сел в машину и уехал. Эта охрана тоже довольно внезапно смылась, да и эти люди, по-видимому, были настроены иначе.

Вокруг института боев не было. С нашей, советской стороны, на территорию снаряды падали. Здесь стояла батарея и минометы где-то, и они все время строчили туда по направлению к лесопарку и оттуда время от времени прилетали снаряды. У нас во дворе несколько снарядов упало, ничего, никаких ранений, повреждений они не причинили..

Я думаю, что научные работники, как Лиляков, Браиловский уехали добровольно. Как уехал Вышинский, я не знаю, но такие люди как стеклодув, уехали в принудительном порядке. Слесарей тоже забрали в принудительном порядке, а остальные более или менее добровольно. Милютин с самого начала заявил, что он не поедет — и не поехал. К нему особых мер нажима не принимали. С Ганенко та же история.

Жили, конечно, мы неважно, питались неважно. Но нужно отметить, что во второй приход немцы стали лучше относиться к нам. Отношение было не такое грубое, как раньше. У нас на территории были и эсесовцы, но даже и те по сравнению с тем, что по городу творилось, вели себя прилично. Они стреляли, пьянствовали, мебель выбрасывали из окон, развлекались, но население не пострадало.

Некоторая дополнительная информация об УФТИ

1. Из статьи Т.К.Литинской «Жизнь и научная деятельность академика И.В.Обреимова»:

«На организационном заседании ВРНГ (украинский ВСНХ) профессор Обреимов был утвержден директором УФТИ, а А.Ф.Иоффе — председателем научно-технического совета.

К строительству института И.В.Обреимов привлек талантливых архитекторов: П.И.Сидорова и В.И.Богомолова. Проект фундамента и нулевой цикл научного корпуса и жилого дома были выполнены за 2 недели. Пока их строили, за 4 недели был полностью готов остальной проект зданий. В качестве перекрытий были использованы конструкции с затонувшего в Севастопольской бухте и поднятого в 1928 г. корабля "Императрица Мария". Параллельно проводили испытания на огнестойкость камышита, из которого были построены стены библиотеки и конференц-зала (камышит оказался негорючим). Крыша криогенной лаборатории была установлена на рельсах. При взрыве в 1943 г. гитлеровцами здание устояло, а крыша поднялась и опустилась, взрывная волна не разрушила здания, функционирующего и по сей день».

2. Из статьи "К мстории криогенной лаборатории УФТИ" ее заведующего академика Б.Г.Лазарева:

«…Изгоняемые из Харькова немцы в числе других объектов, как они это делали всюду, взорвали центральную 3-х этажную часть Института. По расчетам стандартного аккуратного немецкого сапера взрывчатка, заложенная у основания опор под вестибюлем, должна была обрушить здание. Снаружи главный корпус остался цел, была выброшена взрывом метров на 50 дверь, вылетели стекла окон... Вместо вестибюля зиял провал, полы и частично потолок в коридорах, радиально расходящихся от вестибюля, в том числе в криогенную, на значительной их длине разрушены. В основном же здание устояло.

«Они не знали, что УФТИ стоит на «костях» «Императрицы Марии», - рассказывал Иван Васильевич Обреимов. Действительно, дредноут «Императрица Мария» был торпедирован у берегов Одессы крейсерами «Гебен» и «Брессау», которых в первую мировую войну турки пропустили в Черное море через пролив Дарданеллы. Иван Васильевич как-то добился разрешения на получение двутавровых стальных мощных балок от корпуса этого корабля, которые и устояли, как центральные опоры при взрыве. И сейчас, в подвале, на этих «костях» видны раны от взрыва.

Что же с криогенной? И снова слова И.В.Обреимова: «...Наша криогенная была сделана так: все 4 комнаты (основные залы) ее были покрыты легкой крышей, которая могла подняться вверх по рельсам. В случае взрыва сила взрыва должна была поднять крышу, и потом она должна была сесть на место. Испытать такую вещь нельзя. Но испытание сделали фашисты... Взрывная волна пробежала по коридору криогенной, крыша поднялась и опустилась на место. Как предохранительные клапаны при взрыве вылетели стекла в громадных, предусмотренных «на случай», окнах. Крыша, действительно, сработала по И.В., у потолка остались только незначительные щели. Во всех залах целы фундаменты установок. До последнего момента ухода немцы не знали о медных трубопроводах, идущих по всем комнатам к водородным и гелиевому газгольдерам (они были окрашены). Фашисты их только распилили, сняли со стен и в спешке бегства бросили. Значительную роль в их сохранении, как и масла в газгольдерах, сыграл Иван Павлович Королев - главный механик криогенной мастерской, остававшийся с семьей в Харькове. В частности, он заполнил все водородные и гелиевые трубопроводы засосанным в них маслом из газгольдеров.

3. В известном фотоальбоме «Харків будує», изданном в 1931 году, приведены фотографии двух зданий, обозначенных как «нові корпуси на території Технологічного інституту».

Одно из них, как видим, является главным корпусом УФТИ, другое остаётся неузнанным. Может, второе тоже относится к УФТИ? Мне, к сожалению, бывать на территории УФТИ не доводилось.


Free counters!
Яндекс.Метрика
 
 Харьков 



Харьков: новое о знакомых местах © 2011 -